logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo logo
star Bookmark: Tag Tag Tag Tag Tag
Russia

Игорь Фунт, Сегодня 70-летие со дня смерти Вяч.Иванова

70 лет назад, 16 июля 1949 года умер яркий представитель искусства Серебряного века, поэт-символист, философ, переводчик, драматург, литературный критик, доктор филологических наук, идеолог дионисийства Вячеслав Иванов.

Плачем я ничего не поправлю, а хуже не будет,
Если не стану бежать сладких утех и пиров.
Архилох    

Аналитическо-критический, как бы сверху взгляд на биографию Вячеслава Ивановича насыщен гамлетовской тенью эпохально-бетховенского титанизма, исторических потрясений и личностных мифов.

Три революции, гражданская война, две мировые. Крушение порядков в России, Европе, на планете Земля: цитадели, «маятнике заклятья». Полжизни — россиянин, вторые полжизни, с перерывами, — европеец.

Превращавший в места паломничества несчётные съёмные квартиры и по-театральному декорированные комнатки. Сам ставший символом непрерывного — на протяжении долгих плодотворных лет — духовного возвышения. Преодолевший вроде бы непреодолимое — культурную, методологическую пропасть меж православием и католицизмом. Собственноручно, так сказать, перешедший из одного вероисповедания в иное. В каком-то обусловленно-философском ракурсе обогнав-таки бессменного своего дискурсанта-оппонента Дм.Мережковского — в религиозных поисках счастливой звезды человечества. Человеческого рая.

В поисках ницшеанского приближения божественного, дионисийского: 

Ах! по Земле, по цветоносной, много
Светлых полян для кущ святых:
Много полян ждут ваших уст приникших
И с дифирамбом дружных ног!

Эти строки из «Земли» Вячеслав Иванович заключит перифразом «…есть бури, которые одним дыханием развевают мелочную паутину нашего рассудка. Когда наш порабощённый язык разучится лепетать слова молитвы, само вещество возопиет; молитвенно воспляшут дружные с дифирамбом ноги, и загремит экстатическая молитва музыки!» 

По-гумилёвски романтичный, экзальтированный. Неутомимый палестинский и египетский путешественник. Пророк, предвидевший в стихах судьбы близких, и не очень, людей — от чьей-то скорой любви до будущего самоубийства (предречённая трагическая смерть в Москве-реке большого друга семьи Ивановых — переводчицы А.Чеботаревской-«Кассандры» вследствие душевной болезни, — авт.).


Тяжело переживший раннюю смерть жены (1907), он не впал в уныние наподобие некоторых авторов-смертяшкиных, как говаривал Горький о постреволюционной сочинительской меланхолии в тисках жестокой реакции 1905-го. Хоть и не в прежнем темпе, но продолжал проводить собрания в знаменитой Башне на Таврической улице. В первый поминальный год неизменно выслушивая по сонате Бетховена на ночь.

Продолжал собирать и в некоем роде каталогизировать лирические характеры, образы, типажи и таланты Серебряного века. За неимением пока собственного исторического термина отсчитывавших и сопоставлявших, сверявших свои литературные, философско-эстетические корни и воззрения с мнемоникой Антоновича «Золотой век» — в различных смысловых наполнениях безусловно: приветствуя, либо в крайней степени отрицая последний. Навроде мандельштамовского Блока в дистихе «Блок — король и маг порока. Рок и боль венчают Блока». — Написанного в конце 1911-го, буквально за две недели до открытия квинтэссенции декадентства — арт-кафе «Бродячая собака». С его беспробудно-бодлеровскими ночными сборищами. В час постепенного забвения именитых ивановских «сред», затухания символизма: «…потух в зубцах дубрав». В оранжево-красные осенние дни понятийного расхода-раздора Иванова с Гумилёвым. Несомненно и всенепременно произошедшего под давлением вечно и всем недовольного Брюсова.

Между прочим, древнегреческую традицию архилоховского, вынесенного в эпиграф двустишия, обожали многие поэты. В том числе приятели Иванова по женевскому периоду увертюры 1900-х.

Это и учитель-наставник Гумилёва младший товарищ В.Брюсов: «Быть может, всё в жизни лишь средство для ярко-певучих стихов…»

И практически — год разница — ровесник Бальмонт: «Есть слово — и оно едино, Россия. Этот звук — свирель». — Вячеслав Иванович по-особенному тепло к нему относился. Они долго, около 20 лет, дружили.

О том, кстати, маленькое отступление с грустным концом…  

В эмиграции Бальмонт пил крепко. Находившегося под колпаком охранки даже в загранке, тоска по родине душила его постоянно.

После очередных выкрутасов его нередко вытаскивал из запоя Вяч. Иванов, живописуя потом домашним, — всегда с утончённым вкусом и юмором: — об их весёлых, в общем-то, похождениях.

Как, например, будучи в подпитии, Костика арестовала полиция — и надобно было пристроить провинившегося на исправработы. Попутно замечу, во Франции начала XX в. «административка» присуждалась исключительно по специальности.

Бальмонта спросили, мол, каким ремеслом владеешь? «Je sais faire des livres», — типа «я в основном по книгам», — ответил поэт. Посему его сопроводили в тёмный подвал переплётной мастерской. Где он несколько дней, вручную, помогал латать и переплетать объёмные кожаные фолианты.

Когда эту «печальную» байку случайно услышала впечатлительная дочка Ивановых Лидочка, она убежала в тёмную переднюю и, зарывшись в одежду под висящим сверху портретом в золочёной раме, заплакала: «Мне очень было жаль Бальмонта!» — подмечала она в мемуарах.

На упомянутой картине красовался философ Ницше. Вдоволь наслышавшаяся взрослых разговоров-пересудов о ницшевском сумасшествии, Лидочка частенько — втайне! — рыдала также и над грустной судьбой мятежного безумца: «распятого Диониса».

Хотя непосредственно умопомешательство философа Вяч. Иванов связывал, бесспорно, с пророческим озарением — таинственным обретением прозрения Ницше, видения бога. Явления священного знания об освобождении человечества от порока и обретения себя в Боге, по ту сторону добра и зла.

Что касаемо Бальмонта, он сторицей отплатил товарищу.

Как известно, после революции Иванов хлопотал о лечении за границей в связи с болезнью В.Ивановой. И вот, почти уже подписанная, — с гербовой печатью, — командировка вдруг отменяется!

Оказалось, что, когда Луначарский содействовал выезду Ивановых и заодно с ними Бальмонта, — то попросил лично ему дать честное слово: — что они, попав за рубеж, хотя бы год-два открыто не зафордыбачатся против Советской власти. Он за них ручался перед партией.

Оба они дали обещание.

Бальмонт, выехавший первым, — как только попал в Ревель, — сразу же резко и неоднозначно выступил с антисоветчиной. В результате чего командировку В.Иванова аннулировали.

Упразднена была и долгая дружба двух поэтов.

Themes
ICO